igumen_nektariy (igumen_nektariy) wrote,
igumen_nektariy
igumen_nektariy

Categories:

Вешалка

Писать мне приходится достаточно много, но собственно литературным трудом то, чем я занимаюсь, назвать можно не всегда. Поэтому в каком-то смысле помещаемый ниже текст рассказа "Вешалка" мой первый в этой области опыт. Написался он как-то вечером, когда с особенной остротой вспомнились и растревожили сердце описанные в нем жизненные обстоятельства, на одном дыхании. Но долгое время не знал - стоит ли его где-то публиковать: слишком необычный для меня на сегодня формат. Однако вот, рассказ вышел в рамках саратовского издания "Взгляд", в его православной вкладке. И кто-то из прочитавших убедил меня в том, что и в ЖЖ его выложить стоит. Потому выкладываю. А вместе с тем задумываюсь, стоит ли продолжать "работать в таком ключе". Был бы очень благодарен за советы.
...Как часто это бывает — входит человек в твою жизнь — вроде бы и ниоткуда. И уходит из нее — кажется, в никуда. Но, нет, нельзя придти ниоткуда и в никуда не уйдешь. Все мы — откуда-то и куда-то. Только так: мы не видели, как кто-то начал, но стали свидетелями того, как он закончил. А кто-то, чье начало успели проследить мы, точно так же проследит за тем, как не станет здесь нас…
К чему я об этом? Да просто вспомнился мне такой человек — пришедший и ушедший, а, в общем-то, скорее и не уходивший, поселившийся вместо этого где-то далеко и глубоко в одном из уголков моего сердца. Там многие поселились — во многих уголках, да так, что и не выгонишь. Да я и не гоню.
Но задолго еще до того, как он появился на моем пути, а точнее в редакционном кабинете, который я когда-то делил с еще несколькими коллегами, в моей жизни появилась собака. Давно это было, во все более и более удаляющемся детстве. Я люблю собак. Люди делятся на множество различных групп. В частности, есть две большие группы — те, кто любит собак, и те, кто любит кошек. И отличаются они друг от друга душевным своим устроением не меньше, чем их лающие или мяукающие питомцы. Но эта собака не просто отличалась, а здорово отличалась от всех — и от собак, и от кошек, и от людей, конечно. И все равно я ее очень любил. Она обитала в ванной, на стене — большая, железная, черная, с грустными и одновременно доверчивыми глазищами, и с такими же большими, как она сама, и такими же грустными ушами. На выставленных вперед лапах у нее висели полотенца, да и все висело, что вешали на них по случаю. Она была вешалкой.
Я часто встречался с ней и всегда был этому рад, она была для меня как родная. Мне только очень жалко ее было — вот именно из-за этих ее глаз и ушей. Я даже плакал иногда, глядя на нее. Но утешался быстро: она ведь висела не где-то, а у нас в ванной, я знал, что здесь ее никто не обидит, по крайней мере, мы ее в обиду точно не дадим.
Она вообще-то была из сказки. Помните — про солдата, которому старая ведьма дала огниво, благодаря которому он стал повелевать несколькими огромными псами? Они еще на сундуках сидели с монетами, охраняли их. И глаза у них были тоже огромные, оловянные. Вот из этой сказки она и была. Как ее звали, я не знал. Спросить не мог, а выдумывать имя не хотелось — зачем, ведь это было бы неправдой.
Но я не о собаке, а о человеке, который появился у меня в кабинете. Или нет, я вспомнил сейчас: он там не появлялся, он туда позвонил. А встретились мы во дворе, потому как поговорить он хотел по очень важному, конфиденциальному вопросу. В одном из номеров у нас промелькнуло в определенном контексте имя… так скажем, имя, которое тогда было на слуху, а сейчас, думаю, почти что никому ничего не скажет. И вот, Леонид Александрович пришел мне кое-что о носителе этого имени рассказать — ему это казалось важным, а мне — интересным. Наш разговор и правда послужил отправной точкой в небольшом, но любопытном журналистском расследовании, однако суть не в этом. Суть в том, что мы с ним познакомились и как-то сразу сдружились, несмотря на разницу в возрасте — он мне, что называется, в отцы годился. И жизненный опыт был разным. Но — подружились. Тем более, что лицо его мне тогда же показалось очень знакомым.
Мы виделись не часто. Я работал и одновременно учился, причем работой был увлечен, а учебой не так, чтобы очень. Он — преподавал. Он был очень хорошим преподавателем, студенты его любили, хотя он и казался суховатым. В нем скрывался свой шарм: маленький, очень ладно скроенный, всегда безупречно одетый, сохранивший военную выправку… Леонид Александрович не был в полном смысле слова военным или был не просто военным — он был сотрудником ВКР — военной контрразведки или, по тем временам, третьего главка КГБ СССР. Начинал на границе, потом — локальные боевые действия, затем — перевод в Москву, во второй главк, в контрразведку, рост по службе, перспективы. А потом — конфликт с системой, которая в принципе не терпела конфликтов. Это было что-то сродни истории о Левше — с его возмущенными, отчаянными криками: «А англичане ружья кирпичом не чистят!». Так и он не мог удержаться, чтобы, заговорив о Комитете (откуда его уволили, пропустив через освидетельствование у военного психиатра, после которого он только и мог устроиться на работу, что дворником), не загорячиться и не повторить излюбленного: «Там шла охота на львов путем просеивания песка!».
Лично я против такого способа ничего не имею. Более того — зачастую нахожу его не только очень продуктивным, а и единственно работающим. Но! Во-первых, просеивать песок, надеясь обнаружить льва, который сидит напротив и смотрит на тебя,— несусветная глупость. Во-вторых, задерживать каждую десятую песчинку «до выяснения обстоятельств», чтобы убедиться, что она точно не лев,— глупость еще большая. Примерно против этого Леонид Александрович и взбунтовался. Возможно, его и правильно отправили к психиатру — разве не безумие, будучи офицером Комитета, против Комитета бунтовать? Безумие, и еще какое.
К тому времени, когда мы познакомились, от работы в КГБ, как и от работы дворником, остались лишь воспоминания. Правда, если воспоминания о втором, видимо, приходили нечасто, то те, что о первом, покоя не давали. Потому он и был беспокойным, невзирая на то, что в жизни по большому счету состоялся. А может, и не только поэтому.
Ему казалось, что мы живем в неправильном мире, который надо менять. Он считал, что, понимая это, бездействовать нельзя. Здесь мы были совершенно солидарны. Расходились в одном: Леонид Александрович полагал, что возможны глобальные изменения к лучшему, а я, невзирая на юный возраст, был убежден, что изменить можно лишь себя и то, что тебя непосредственно окружает.
Леонид Александрович называл и средство, необходимое для достижения поставленной цели. Надо, считал он, создать партию. Какую? — Хороших людей. Идея мне очень нравилась, она была простой и гениальной. При полном понимании ее фантасмагоричности, я не мог, тем не менее, противиться ее обаянию. Прошло еще немало времени, прежде чем я понял, что хороших людей не то, что в партию, их и вместе-то зачастую надолго не соберешь — настолько они разные и настолько по-разному хорошие.
Иногда мы виделись в городе, иногда я заезжал к нему в академию, где он преподавал, но чаще встречались у него дома. Конечно, я познакомился и с его семьей — с женой, с обоими сыновьями. Ни с кем из них особенно теплых отношений у нас не сложилось, мы просто запомнили друг друга и при случае благодаря этому могли здороваться, не более того.
Но было одно существо в их большой, хорошо обставленной и очень неуютной квартире, встрече с которым я всегда был рад. Конечно, это была собака. Она жила, в отличие от нашей, давно уже канувшей куда-то при очередном ремонте, в коридоре. На ней тоже что-то висело. Потому что она тоже была вешалкой.
Чудная у нас была дружба. Чудная и вместе с тем очень трогательная. Один раз Леонид Александрович побывал у меня дома. Я был молодым человеком, думал о семейной жизни, встречался с девушкой. Так получилось, что они с Леонидом Александровичем в тот раз столкнулись, правда толком не поговорили даже: он зашел ненадолго, мы тоже куда спешили. Да это и не важно было: мы вскоре с ней расстались.
А с Леонидом Александровичем общаться мы продолжали. Как-то зимним вечером он провожал меня от дома до метро. Я и сам бы дошел, не заблудился бы, да и не обидел бы меня никто, но, видимо, он о чем-то хотел со мной поговорить. Хотел.
— Знаете, Роман Петрович — он почему-то всегда называл меня по имени-отчеству, — вы зря переживаете.
— Переживаю о чем?
— О том, что расстались. Она была вам совершенно чужой.
Я и сам это понимал. Но душа все равно ныла. А его слова меня почему-то утешили…
— Почему вы так думаете?
— Я просто обратил внимание, как она на вас смотрела. Ей не было дела ни до того, кто вы, ни до того, чем вы живете. Не переживайте, правда. Вы знаете, у вас есть я…
Кому-то такое утешение покажется странным. Кому-то даже двусмысленным. Мне оно почему-то не показалось ни первым, ни вторым, просто стало теплее на душе.
А на улице было холодно. Мы вышли к огням оживленного проспекта и остановились попрощаться у унылого павильона с красной буковкой «М» над входом.
— Леонид Александрович, вы знаете, у вас в коридоре собака висит… У меня когда-то в детстве тоже была такая…
Я не помню, как мы тогда простились, не могу даже толком объяснить, с чего я об этой собаке, то бишь вешалке, заговорил. Хотя, пожалуй, могу. Он сам чем-то был на нее похож, сам не знаю чем. И уши у него были совсем не такие развесистые, и глаза маленькие, узко поставленные. Разве только в очках они казались большими и грустными. Грустными они и правда были.
Жизнь складывалась так, что на месте мне сидеть приходилось мало. Поездки, встречи — это было интересно, хотя и выматывало, опустошало порой душу. Но в молодости энергии много, и сил на многое хватает. В том числе и на то, чтобы бежать, бежать вперед, не зная наверняка, зачем, пока что-то тебя не остановит.
Какое-то время мы почти не общались. Перезванивались. Он по моей просьбе «сдал» мне своего товарища, работавшего в одной из служб, образовавшихся при дроблении КГБ. Мы славно с этим товарищем побеседовали в его машине, припаркованной рядом со станцией метро «Лубянка». Вышла не менее славная, хотя и пустоватая статья.
Как-то съездили вместе с Леонидом Александровичем и еще одним моим хорошим знакомым к бывшему министру союзного правительства, к которому имели общие вопросы. Как-то я попросил его помочь мне с покупкой газового пистолета.
Но в целом мы почти не виделись. Перезванивались иногда, он говорил неизменно:
— Надо бы встретиться.
— Обязательно, — так же неизменно соглашался я.
— А у меня для вас лежит подарок. Я открутил вешалку, она упакована и ждет вас.
Я был ему искренне благодарен. Но никак не по получалось увидеться, и подарок тоже получить не удавалось.
А потом… Я даже не помню, что потом. Помню, что было лето. Были какие-то дела, какие-то события и переживания. Я только приехал из какой-то командировки, срочно надо было отписываться, друг расстался с невестой прямо накануне свадьбы, но не мог без нее жить, и надо было их мирить, по квартире бегал щенок-овчаренок, окрасом похожий на лисицу и совсем настоящий, ничуть не похожий на вешалку… И как-то сквозь звонки друга и его невесты, сквозь лай щенка прорвался звонок, сразу заставивший забыть обо всем остальном.
— Это Алексей Владимирович, знакомый Леонида Александровича…
Со времени нашей последней (и единственной) встречи прошло почти полгода, но я его сразу узнал — это с ним мы говорили о разных не очень секретных секретах неподалеку от места, где когда-то царил железный и оттого холодный и бездушный Феликс.
— Леонид Александрович пропал.
Пропал. Ушел из дома. Исчез и не появлялся несколько недель нигде. Жена забеспокоилась и стала звонить по знакомым. И поскольку забеспокоилась и стала звонить именно что через несколько недель, я почему-то совсем не удивился, когда услышал, что он пропал. Я только вспомнил холодную, неуютную квартиру, вспомнил зимний вечер и дорогу от дома до метро, вспомнил слова:
— Ей не было дела ни до того, кто вы, ни до того, чем вы живете…
Наши возможности поиска были ограничены: всех расспросили, никто ничего сказать и даже предположить не мог. Душа страшно ныла. Все валилось из рук. Я мог только молиться о нем. Но и после молитвы душа ныла так же, а может быть, и еще сильней.
А через два дня позвонил Алексей Владимирович.
— Леонида Александровича нашли.
— Где?
— В гараже. Поехали?
— Да.
— Я за вами заеду.
Мы долго и трудно преодолевали короткий, в общем-то, путь. Сначала нас остановили — уже не помню за что. Потом мы где-то застряли в пробке. Потом сломалась машина. Так или иначе, но к гаражам мы подъехали уже тогда, когда тело Леонида Александровича увезли.
Он закрылся в машине и включил двигатель. Смерть наступила от отравления выхлопными газами. Никто не скажет теперь, что творилось в его душе перед этим. Никто не скажет и о том, было ли это самоубийство или же ему просто стало плохо — у него было больное сердце, и он вполне мог потерять сознание. Никто вообще ничего не скажет…
— Помогите мне привести машину в порядок,— сказала жена Леонида Александровича.
Мы молча взяли тряпки и ведро. Так же молча мы вычищали с ковриков и из под них копошившихся там червей. Молча сидели в машине, пока Алексей Владимирович вез меня домой. Он первый нарушил молчание, когда, уже подъезжая, сказал:
— Знаете, что она мне сказала, когда мы только приехали?
—?
— Алеш, ты мне машину эту продать поможешь? Только не говори никому, что он в ней. Ладно?
На похороны никого не позвали. Кроме нас с Алексеем Владимировичем и моей мамы. Ее не звали на самом деле. Просто они были знакомы, у них были общие ученики… А куда звать? И похорон-то не было. Был крематорий и всего несколько человек. Ни друзей, ни учеников. Ни прощального слова. Точнее — его не было бы, если бы там не было моей мамы. Она просила у Леонида Александровича прощения — за себя и за каждого из нас. Голос срывался, он звучал в почти пустом зале, как ожившая боль. Боль Леонида Александровича и боль за него.
Когда все было закончено, его жена отвела меня в сторону.
— Вот, у него лежало, он хотел вам передать… Глупость, конечно…
Она отдала мне что-то, завернутое в бумагу. Я знал, что это.
Теперь у меня было две собаки. Одна — скакала по полу, радуясь нашему приходу, радуясь просто тому, что есть мы и еще больше тому, что есть она. Другая заняла свое место в ванной.
Но я не повесил на нее свое полотенце. Я вообще ничего на нее не вешал. Я снял ее со стены через несколько дней, потому что больше не мог смотреть ей в глаза. Я каждый раз читал в них:
— Вы не переживайте. Знаете, у вас есть я…
С тех пор прошло уже много лет. Почти столько же, сколько мне было в то время. Я пытаюсь делать добро. Иногда мне кажется, что у меня это получается. Иногда я даже думаю, что делаю много добра.
А потом вспоминаю снова и снова: у него меня не оказалось. Он не оставил ни завещания, ни записки, он, такой внимательный, такой педантичный, не позаботился ни о чем. Кроме как о том, чтобы эта лопоухая и лупоглазая вешалка добралась наконец до меня.
Tags: история, рассказ, человек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 63 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →