igumen_nektariy (igumen_nektariy) wrote,
igumen_nektariy
igumen_nektariy

Categories:

Ничего не получится…

28 апреля 2002 года в Красноярском крае при катастрофе вертолета Ми-8 погиб генерал-лейтенант Александр Лебедь.

Недавно мы говорили с близким человеком о разных особенностях: талантах, недостатках, поражающем воображение величии и смиренной, подчас поистине горестной доле русского народа.

Разговор крутился, в том числе, и вокруг уже хорошо знакомых, но по-прежнему не дававших нам покоя тем: почему мы можем создавать уникальные образцы вооружений, являемся лидерами в области космических технологий (по крайней мере, какой-то их части), но при этом не можем научиться производить кокурентноспособные автомобили, бытовую технику, одежду, наконец?

Или почему мы неоднократно побеждали в кровопролитнейших войнах, являя всему миру потрясающие примеры мужества, силы, великодушия русского человека, и вместе с тем благополучно «просыпали» те события и обстоятельства, которые неопровержимо свидетельствовали, что еще немного и войны не избежать? И не избегали, хотя могли бы… А потом, победив, жили намного хуже, чем побежденные.

В конечном итоге мы постоянно упирались в один труднообъяснимый, однако неопровержимый факт: все лучшее, можно сказать, исключительное, что есть в русском народе, пробуждалось и пробуждается в нем по преимуществу в моменты тяжелейших испытаний, а все остальное время дремлет или даже тлеет в нем.

И я невольно вспомнил другого человека, с которым мы когда-то давным-давно тоже, бывало, подолгу, хоть и нечасто, беседовали. Мне он был по-своему дорог: казавшийся окружающим сильным и даже грубым, властным до авторитарности, он оставался, думается мне, до самой своей смерти большим ребенком.

Почему я вспомнил его сейчас? Во-первых, потому что осталось всего несколько дней до очередной годовщины его гибели. Во-вторых, потому что когда-то он произнес слова, созвучные нашему сегодняшнему «заключению»: «Мои многочисленные таланты, – сказал он, – могут по-настоящему проявиться только в чрезвычайной ситуации».

Я с этим был совершенно согласен, и даже надеялся по наивности – было время, – что именно так все произойдет. Но не произошло. Момент для «проявления талантов» в полной мере так и не наступил.

Президентом России этот человек, лет двадцать тому назад фигурировавший во всех соцопросах, как самый популярный политик в стране, вопреки этой вполне реальной популярности, не стал. А жизнь его оборвалась неожиданно и как-то совсем нелогично: словно бежал-бежал человек, разогнался и… разбился вдруг насмерть о какую-то страшную бетонную стену, серую, невзрачную и до обидного при том заурядную.

Звали этого человека Александр Иванович Лебедь, и отчего-то именно сейчас, хотя прошло уже столько лет, окончательно созрело во мне желание поделиться с теми, кому это покажется важным или хотя бы интересным, некоторыми своими воспоминаниями и мыслями о нем. Они, эти воспоминания, не особенно пространны, но, пожалуй, по-своему эксклюзивны…

Мы впервые встретились и познакомились в Приднестровье, где я оказался как специальный корреспондент «Общей газеты». В программе командировки само собой значилась обязательная встреча с легендарным на тот момент командующим 14-й армией. Была и соответствующая договоренность – через некоторых общих знакомых.



Александр Иванович тогда уже показался мне человеком весьма нестандартным. В то время еще не были обнародованы результаты различных проверок по нему, которые показали невозможность ухватиться за что-либо в его служебной биографии, что могло бы дать хоть какой-то повод для разговоров о коррупции.

Однако у меня и без этого не возникало сомнений, что я вижу перед собой генерала, а точнее уже политика, которому и вправду всерьез «За державу обидно» (название книги, написанной Лебедем чуть позже).

Он производил самое доброе впечатление, знаменитый лебединый рык, уже тогда сотрясавший не только оконные стекла в его кабинете, но и стены Кремля (под таким заголовком – «Лебединый рык сотрясает стены Кремля» – вышла годом позднее в «КП» наша огромная беседа с Александром Лебедем – Владииира Николаевича Снегирева и моя) ничуть меня не смущал. Что-то удивительно детское и доброе в нем мне удалось разглядеть с самого начала.

На фоне всего происходившего в стране решительность и профессионализм, проявленные им в ходе прекращения военного противостояния между Молдовой и Приднестровьем, впечатляли. Так же, как и мало свойственный для того периода порядок, который царил в частях 14-й армии. Он даже создал на свой страх и риск некий аналог военной полиции, которая обеспечивала по большей части сохранность оружейных арсеналов.

Хорошо помню, как в один из приездов мы сидели у загадочного полковника Бергмана, также своеобразной легенды 14-й армии, примеряя замаскированные под куртки бронежилеты и собираясь на выезд: поступила информация о готовящейся попытке хищения. Но, к сожалению или к счастью, информация не подтвердилась и «куртки» нам в тот раз не понадобились.

Приезжал я впоследствии к Александру Ивановичу неоднократно. Его чрезвычайно смелые, уверенные выступления, в которых он позволял себе жестко, без обиняков, но в высшей степени точно, по существу оценивать действия министра обороны и Президента, вызывали у меня неизменное желание хотя бы чем-то помочь ему на том пути, который он для себя тогда уже практически определил.

Страна трещала по швам, вся первая Чеченская воспринималась как одно страшное преступление власти против своей армии и своего народа. А Александр Иванович… Александр Иванович всерьез подумывал о роли российского Пиночета, вполне трезво отдавая себе отчет в том, что без диктатуры, хотя бы и кратковременной, вряд ли удастся уврачевать раны, нанесенные Отечеству людьми, которых судьба этого самого Отечества занимала куда меньше, чем содержимое их карманов. А скорее всего, не занимала вообще.

В диктатуре он видел и средство удалить этих людей от власти, и возможность не сложить головы в процессе этого удаления. Насколько разумны были эти планы и рассуждения, насколько обоснованным было мое тогдашнее согласие с ними, трудно сказать: им ведь не суждено было сбыться. А судить о несбывшемся занятие всегда бесперспективное и неблагодарное.

Очевидно для меня опять же было одно: Лебедь стремился к власти не как к средству «заботы о кармане», он мог начать заботиться о нем гораздо раньше – не создавая никакой военной полиции, а распродавая потихоньку оружие со складов. Или приняв усиленно навязывавшийся ему одно время пост министра обороны Таджикистана. Там набить карманы было нетрудно…



В один из приездов я долго проговорил с генерал-майором Юрием Поповым, давно знавшим Лебедя, командовавшим тогда входившей в состав 14-й армии дивизией. Бывший вдвшник, как и командарм, он произвел на меня удивительно доброе впечатление своим отношением к армейской службе, своим солдатам, его образ крепко врезался в мою память. Разговор получился доверительный, и я решился задать ему «неудобный» вопрос:

– А какие у Вашего командующего главные недостатки? Вы ведь так хорошо его знаете…

Попов нахмурился и как-то огорченно, явно досадуя — не на вопрос, а на содержание своего ответа — сказал:

– Он слишком доверчивый. Слишком!

И добавил еще потом что-то вроде того, что доверчивость эта может его погубить.

Глядя на Лебедя со стороны, можно было заподозрить его, как говорится, во всем, в чем угодно, но только не в доверчивости. Но я Попову поверил: его слова полностью совпадали с моим ощущением Александра Ивановича.

Последний раз я побывал в Приднестровье тогда, когда уже практически решенным считался вопрос о выводе 14-й армии и Лебедь собрал пресс-конференцию, на которой говорил о том, что вывод армии – самое настоящее безумие, особенно в виду происходящего и обещающего произойти в ближайшее время на Балканах. Что не выводить надо ее, а, наоборот, создавать здесь военную базу с прицелом на будущее.

И как же он был прав! Не только трагические события, связанные с распадом бывшей Югославии, на момент которых мы оказались столь беспомощны, доказывают его правоту. В еще большей степени очевидна она сегодня – в свете всего происходящего с Украиной…

Однако Александра Ивановича тогда никто не услышал. И он сделал то, что было вполне закономерно на тот момент: подал в отставку. А его место заступил герой России генерал-майор Евневич, получивший свою звезду за беспрецедентный подвиг: расстрел из танков российского парламента.

Что же до Лебедя, то для него с окончанием карьеры военного началась карьера собственно политика. Мы виделись достаточно часто в тот период в Москве, делали беседы на разные темы и просто говорили… О том, «как обустроить Россию», о том, что такое настоящий патриотизм, о том, что он будет делать, став президентом. А в том, что он станет им, Лебедь был убежден.

– Столько еще надо будет тогда успеть! – обронил он как-то.

А еще… А еще мы говорили с ним о вере. На самом деле, именно эти разговоры и заставили меня взяться за эти небольшие воспоминания.

Я не помню, что послужило для этих бесед отправной точкой, с чего началась первая из них. Кажется, я просто заговорил с ним о том, что стало самым важным в жизни для меня и что должно было, по моей мысли, стать столь же важным для него.

Он откликался и реагировал на мои слова очень живо. И более, чем когда-либо еще, по-детски. Я так и запомнил его – как огромного, трогательного и совершенно беззащитного в действительности ребенка.


Было несколько моментов, которые настолько врезались в память, что их не может и по сей день вытеснить ничто.

Один – когда мы говорили о Евангелии, и он спросил меня:

– Неужели это все прямо оттуда?..

И мотнул головой куда-то вверх, вжав ее при этом в плечи с каким-то почтением и даже страхом. Это движение вкупе с выражением лица казалось настолько противоречащим его картинно-брутальному образу…

Другой момент – когда я по просьбе своей мамы передал ему нательный крестик. Он с такой трогательной благодарностью принял его…

И третий – когда мы вновь говорили с ним о вере, и я убеждал его:

– Вы понимаете, Александр Иванович, если Вы так и не придете к Богу, если не найдете этого пути, то все бесполезно, ничего не получится!

А он совершенно неожиданно для меня как-то притих и сказал:

– Понимаю. Не получится. Тогда все напрасно.

Он много встречался в то время с самыми различными священнослужителями – епископами, наместниками монастырей… Но вот беда: в нем видели, что было закономерно, известного политика, кандидата в президенты, а Лебедь-человек, Лебедь-ребенок оставался в тени, за спиной Лебедя-политика, лишенный того обращенного к его сердцу слова, которое более всего было ему необходимо.

И в какой-то момент, когда я, наслушавшись от него таких рассказов, стал его убеждать побеседовать с одним хорошим и внимательным пастырем, он ответил мне:

– Я как-то надломился в этих встречах. Больно. Мне нужно время, чтобы прийти в себя.

Очень всерьез и с болью же ответил…

А потом был случай, что мне нужно было согласовать с ним текст интервью, я болел, электронной почты еще не существовало и распечатку ему повезла моя мама. Они долго проговорили тогда — о том же. Ему надо было уходить, помощники его торопили, а он сердился и огрызался:

– Дайте с человеком в конце концов поговорить!

И слушал, а не говорил.

Я часто переживал о нем. Чувствовал его незащищенность. Мне даже снилось часто, что с ним происходит что-то трагическое. Я очень боялся, что «доверчивость» подведет его. Попросил Леонида Владимировича Шебаршина (генерал-лейтенант Леонид Шебаршин, последний начальник советской разведки) встретиться с ним и предложить свою помощь – для того, чтобы предостеречь от неверных шагов, помочь от контактов и связей не с теми людьми. Да и вообще помощь Шебаршина могла бы быть неоценимой.

– Я встречусь, – пообещал Леонид Владимирович, – но вряд ли из этого что-то получится: не с теми людьми он уже связался…

Слова эти кольнули мое сердце, но я все-таки решил довести дело до конца. Тем более, что к тому времени я уже был трудником на Подворье Лавры, готовился стать послушником, и дело это было последним, как мне казалось, внутренним обязательством такого рода, с которым мне нужно было разобраться.

Ради этого дела мы и встретились с ним в последний раз. А заодно и ради того, чтобы «попрощаться»: я уходил в монастырь, и мне надо было об этом Александру Ивановичу сказать, чтобы мое «исчезновение» не удивило и не расстроило его. Мы поговорили, он был уже, что называется, одной ногой в президентстве, так, по крайней мере, себя чувствовал. А я… Я чувствовал, что Леонид Владимирович прав.


Мы очень сердечно расстались и больше не виделись уже никогда. Я всегда старался поминать его, волей неволей узнавал об очередных его удачах и неудачах…

И того малого, что я слышал, было достаточно для того, чтобы понять: он запутался в хитросплетениях политической борьбы и интриг, его звезда начала движение к закату. Отставка с должности Секретаря Совета Безопасности, одной из ключевых в государстве в те годы, решение принять участие в губернаторских выборах в Красноярске, война с Быковым, давление со стороны Березовского… Ему очень непросто тогда приходилось.

Но дело было даже не в этом. Я просто чувствовал какое-то постепенно нарастающее беспокойство за него. И даже решился, спросив благословения духовника, попросить у знакомых телефон Александра Ивановича и позвонить ему. А потом почему-то передумал. А потом… Потом утром после литургии – это был Великий пост, кажется, Вход Господень в Иерусалим, – у меня в келье зазвонил телефон: знакомый поздравлял меня с праздником. А в конце разговора обмолвился:

– Да, Вы знаете? Лебедь на вертолете разбился…

Я и сейчас не могу себе простить, что пренебрег тогда своим беспокойством и своим желанием поговорить с Александром Ивановичем. Не потому, что мой звонок или встреча что-то могли изменить. Просто не могу простить… И всегда молюсь о нем. И мама моя тоже всегда молится. И думает: носил ли он подаренный ею крестик? Она после его смерти все время хотела съездить к нему на кладбище, но было много событий, переезд в Саратов, и никак это не получалось.

А потом она попала в больницу – в Москве. Было это весной, в конце апреля. Как-то она сидела в больничном холе… Рядом присел находившийся там же на лечении человек. Совершенно ей не знакомый. Обращаясь скорее куда-то в пространство, чем к ней, он сказал:

– А ведь сегодня день смерти Александра Ивановича Лебедя…

– Я знала Александра Ивановича…

– А я был его помощником…

В итоге мама оказалась вместе с сотрудниками и семьей Александра Ивановича у него на могиле. Бывает ведь так…

Могила А.И. Лебедя на Новодевичьем кладбище

Я на самом деле практически все время помню о нем. Помню потому, что молюсь. Помню, потому что страшно жалко его. Помню потому, что чувствую вину перед ним, а вину и боль как забудешь?

Но помню и потому, что очень часто звучит в сердце моем тот диалог:

– Вы понимаете, Александр Иванович, что если Вы к вере по-настоящему не придете, то все это не имеет никакого смысла!

– Понимаю. Тогда ничего не получится…

Не получится.
Источник: PRAVMIR.RU
Subscribe

  • Творчество и пост

    Наверное, каждый церковный человек в какой-то момент сталкивается с этим: наступает очередной пост, и ты вдруг понимаешь, что он… мало что меняет в…

  • Сердце милующее

    Сегодня пост слишком часто понимается как некое «личное дело», как «работа над собой», как «время роста». И в каком-то смысле это так и есть, но…

  • Делание покаяния

    Игумен Нектарий (Морозов). Делание всей жизни / Православие.Ru Покаяние – труд, самый необходимый, самый серьезный и самый продолжительный,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments