igumen_nektariy (igumen_nektariy) wrote,
igumen_nektariy
igumen_nektariy

Categories:

Чтобы не смочь по-другому

О чем мы думаем, стоя в Великий Пяток перед Распятием, вспоминая величайшую Жертву, принесенную за весь человеческий род, и в то же время величайшее преступление, родом этим совершенное?
Наверняка, каждый – о чем-то своем, потому что не одинаково на одни и те же события евангельской истории откликаются сердца разных людей и даже сердце одного и того же человека – в разное время.

Но трудно, очень трудно не думать о том, как действовали бы мы, если бы жили тогда – чуть менее двух тысячелетий тому назад, если бы все эти страшные и величественные события происходили непосредственно перед нашим взором.

Иными словами – что делали бы мы, если бы это при нас Христа предавали на мучения и смерть, если бы при нас Его судили неправедным и беззаконным судом?

Кажется, это так очевидно… Конечно, мы были бы с Ним и даже пошли бы ради Него на смерть! Но обещал это сделать самый пламенный, самый ревностный ученик – и что же?..

Проходит та страшная ночь, уступая место еще более страшному дню, звучит крик петуха, и он, словно от сна пробудившись, поняв, что сделал за эти краткие часы трижды, по слову Христа, выходит из двора первосвященника и плачет горько, безутешно – так, как может плакать лишь тот, кто предал самое главное, самое дорогое в своей жизни и вместе с тем самого себя.

Хороши мы или плохи, но точно – не лучше, чем он.

Можно сказать, что он не знал до конца, Кто есть его любимый Учитель – даже он, исповедовавший незадолго перед тем: «ты Христос, Сын Бога Живого» (Мф. 16, 16). До конца – да, не знал, наверное: трудно, невозможно было тогда это знание вполне усвоить, вполне вместить.

А мы – знаем… И что же? Вопрос прежний: что делали бы мы ТОГДА, потому что именно ответ на него определяет наше подлинное отношение ко Христу и наше место – вблизи или поодаль от Него.

Хватило бы у нас мужества и силы духа, смелости, а самое главное – любви, чтобы не бежать, не бормотать потом, учащенно и прерывисто дыша, будучи застигнутыми врасплох: «Не знаю Человека Сего…»? Чтобы не стоять чуть позже парализованными страхом в беснующейся и орущей «распни, распни Его!» толпе и не замечать с ужасом, как наши обветревшие, пересохшие губы повторяют, словно сами собой – еле слышно, а затем все громче и громче — те же самые слова?

Хотелось бы думать… Хотелось бы. Но как узнать точно? Кажется – никак. Ведь ни вернуться в прошлое, ни пережить еще раз те – самые грозные и самые великие – дни не дано никому, ни жившим прежде, ни нам, сегодняшним.

Но это, как и многое другое, и вправду – лишь кажется. «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25, 40). И это, как и всякое слово Спасителя, не образ лишь, не сравнение поэтическое, а самая настоящая реальность. Та, в которой жил и в которую звал Златоуст, когда бичевал с кафедры жестоковыйных обитателей царствующего града: «Задумайтесь: в вашей прихожей – Христос!»

Всю жизнь мы проходим этот экзамен, всю жизнь выясняется – «как бы мы поступили»… Разве не видели мы их, тех, кого несправедливо гонят и притесняют – иногда за правду, которая звучит из их уст или проповедуется всей жизнью, а иногда просто по причине немощи и беззащитности, по неспобности дать отпор? Наших близких, друзей, знакомых и полузнакомых, или даже совсем чужих.

Если не видели, то не потому, что этого не было на самом деле, а потому только, что не было до того дела нам. И это, наверное, всего страшней – это то самое евангельское: «Имея очи, не видите» (Мк. 8, 18).

А если понимали, видели и все равно – сознательно закрывали глаза, и торопились пройти мимо, и говорили: «Разберутся… Конечно же, с этим разберутся и без меня!»?

А если вставали и голосовали где-то на собрании – не так, как велела совесть, а как выгодно было; если дружно осуждали того, о ком знали, что он не виноват, а потом потихоньку подходили где-то в укромном уголке и скороговоркой, боясь быть услышанными кем-то еще, шептали: «Ты прости, я просто иначе не мог… Я в душе с тобой, но ты понимаешь…»?

Если на наших глазах кого-то били, унижали, над кем-то издевались, а мы – опять НЕ ЗАМЕЧАЛИ? Если кто-то один решился сказать настолько всем необходимую правду, а мы молчали – не из каких-то других соображений, а только оттого, что поддержать было неудобно, сулило потерю чьей-то милости, а то и самое настоящее неблаговоление, сопряженное с лишением благ?

Если происходило что-то подобное в нашей жизни и, может быть, даже не раз, и не слышали мы притом пения петуха, и не видели прямо в сердце наше обращенного кроткого и любящего, даже малой доли укора в себе не имеющего, взгляда Христа и не плакали горько, то ничего это неслышание и невидение не отменяет: не с Ним мы были рядом, а с теми, которые лишь сначала теснились близко, а потом стали далеко.

Сначала – когда исцеления совершались, когда хлебы умножались, когда Лазарь воскрешен был. Потом – когда ночь сгустилась и смятение усилилось, и приблизился лобзанием предававший Сына Человеческого сын погибели.

Здесь, в этой плоскости, в этом опыте надо искать ответ – с кем мы и где, и «что бы делали мы».

…Слаб человек. И каждый день, проведенный нами на земле, убеждает нас в этом и показывает ее – слабость – со всех возможных сторон. Нашу слабость и наших ближних.

И разве можно ее преодолеть? Разве можно на самом деле решиться быть с Ним – не в славе и величии, а в предельном истощании и уничижении? Быть с «малыми сими», с братьями Его меньшими, когда ради этого надо переступить через себя и через свои выгоды и интересы? Когда ради этого, может быть, даже и умереть придется?

Страшно об этом говорить. И стыдно. И больно. Особенно – стоя перед Крестом. Особенно – видя язвы на Его руках и ногах. Особенно понимая – ради кого это Тело изранено, и эта Кровь пролита…

Мне случилось беседовать на днях с не очень хорошо знакомым мне, но заочно уважаемым мной человеком. И он, пытаясь объяснить в разговоре нечто важное для себя, волнуясь, видимо, что я подумаю о нем лучше, чем он есть, повторял:

– Вы поймите… Я совсем не смелый человек. Я поступил так не потому, что я мужественный и отважный, я просто чувствовал, что по-другому нельзя, что какая-то линия пройдена и отступать абсолютно некуда.

Вот это чувство – «по-другому нельзя»…

Не к силе, не к смелости, не к мужеству, а к нему, мне кажется, должен лежать наш путь. Через отступления, отречения, предательства – к этому ощущению: по-другому я уже не могу. Не могу, потому что, падая и вставая, в кровь разодрав и колени, и сердце, понял наконец: я слабый, я никуда не годный, я совсем не герой, я многого боюсь, но ничего не боюсь так, как одного: остаться без Христа, чуждым Ему, по одну сторону с теми, кто и сегодня был бы готов вновь Его распять.

С этим ощущением, с этим чувством можно в конце концов снова вернуться к Кресту и уже не устрашиться и не отречься. Так, как вернулся тот ученик – сначала клявшийся в верности, затем малодушествовавший и в «неведении Сего» клявшийся, а после, несмотря ни на что принятый и утешенный Сим, и уже на все готовый, лишь бы с Ним быть всегда.
Источник:PRAVMIR.RU
Tags: Страстная седмица, статьи
Subscribe

  • Трудная честность

    Быть честным с самим собой очень трудно. Это требует огромного мужества, постоянного внимания, значительных усилий. Это причиняет боль, лишает…

  • Ошибки и жизненные доводы

    Иногда мы видим, как человек совершает ошибку. Или готовится ее совершить. И хотим во что бы то ни стало помочь ему этой ошибки избежать. А вместе с…

  • Бездна и Солнце правды

    Есть всем, кажется, известное выражение – про бездну, которая, если ты долго смотришь в нее, начинает смотреть в тебя. И все равно мы постоянно…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments